СОН

Категория: Информация

Патриархи смутных времён

Доклад прочитан 16 мая 1990 года на конференции, посвященной дням славянской письменности и культуры, проходившей в Москве накануне Поместного Собора Русской Православной Церкви, на котором 7 июня 1990 года был избран новый патриарх.
Сегодня внутри Церкви, а особенно вокруг нее, необычайно активизировались те силы, которые стараются навязать Церкви мнение о том, каким должен быть истинный, с их точки зрения, путь Церкви, как надо "перестраивать" и "обновлять" церковную жизнь. В последнее время появилось особенно много статей, в которых поучают, обличают, наставляют Церковь, не понимая, что она живет совершенно иными законами, чем законы мира, что управляют ею не люди, и не человеческие организации, а Господь Бог Вседержитель, сотворивший небо и землю.

Архиерейский собор Русской Православной Церкви 1989 г причислил к лику святых Святейшего Патриарха Иова - первого русского патриарха и Святейшего Патриарха Тихона - первого патриарха после двухсотлетнего синодального перерыва. Кстати сказать, пресса своеобразно отозвалась на это событие. В редакционной статье "Вестника РХД" (Париж) Никита Струве писал: "Можно пожалеть, что одновременно с Тихоном осторожное руководство Русской Православной Церкви решило канонизировать и первого по времени, скромнейшего патриарха Иова... мало замеченного историей и Церковью". Верующие в России вряд ли смогут разделить скорбь главного редактора "Вестника" по поводу появления в Русской Церкви нового святого. Но вот о чем действительно можно пожалеть, так это о том, что даже такой известный издатель, как Никита Струве, видит лишь политическую конъюнктуру там, где, как и повсюду в святой Церкви, действие Духа Божия и проявление глубочайших закономерностей жизни церковного общества.

В отечественной прессе тоже появились, вполне, правда, доброжелательные, статьи, в которых говорилось о большом вкладе этих иерархов в духовную сокровищницу Отечества, об их патриотическом служении, о многочисленных заслугах, в связи с которыми, по мнению журналистов, а также по случаю четырехсотлетия патриаршества и была проведена канонизация. Все это было трогательно, хотя очень напоминало привычные стереотипы и уж, конечно, совершенно не соответствовало церковной традиции.

Дело в том, что причисление к лику святых в Православной Церкви - это совсем не форма поощрения (даже посмертного). Это даже не форма признания заслуг церковных деятелей, и тем более не атрибут пышных юбилеев. Прославление в лике святых это, в первую очередь, призвание к служению,

В какие бы времена ни бывали прославления святых, всегда в конкретный исторический момент призываются именно те, кто более всего может своим духовным примером и подвигом жизни во Христе подать помощь нашей земной воинствующей Церкви от Церкви небесной, торжествующей.
Уже было замечено, что патриаршее служение святителей Иова и Тихона проходило в период смутных времен. Господь воздвигал патриаршество на Русской земле именно тогда, когда государственная власть слабела и не могла больше справиться с управлением православной державой. Однако на этом поразительная общность судеб двух святых патриархов не кончается.

Оба они пережили гражданские войны. Развязанная недругами Москвы и поддерживаемая предателями, сторонниками Лжедмитрия, междоусобная брань и польско-литовская интервенция 1606-1612 гг. имели целью уничтожение Православия в нашем Отечестве. Начало гражданской войны и интервенции в XX веке совпало с первыми днями служения святителя Тихона. Эта гражданская война была связана теперь с попыткой полного уничтожения общения человека с Богом, истребления православной веры.

Патриаршество - и первоначальное и возрожденное - начинали на Руси два царя, два государя, которых православный русский народ почитает как святых.

Это - царь Феодор Иоаннович и царь-мученик Николай II.
Царь Феодор Иоаннович был удивительный, светлый человек. Это был воистину святой на троне. Он постоянно пребывал в богомыслии и молитве, был добр ко всем, жизнью для него была церковная служба, и Господь не омрачил годы его царствования нестроениями и смутой. Они начались после его смерти. Редко какого царя так любил и жалел русский народ. Его почитали за блаженного и юродивого, называли "освятованным царем". Недаром вскоре после кончины он был занесен в святцы местночтимых московских святых. Народ видел в нем мудрость, которая исходит от чистого сердца и которой так богаты "нищие духом". Именно таким изобразил царя Федора в своей трагедии Алексей Константинович Толстой. Но для чужого взгляда этот государь был другим. Иностранные путешественники, соглядатаи и дипломаты (такие как Пирсон, Флетчер или швед Петрей де Эрлезунда), оставившие свои записки о России, в лучшем случае называют его "тихим идиотом". А поляк Лев Сапега утверждал, что "напрасно говорят, что у этого государя мало рассудка, я убежден, что он вовсе лишен его".

Такое же непонимание со стороны людей, чуждых православному духу, характеризует и отношение к государю Николаю II. Не будем здесь вспоминать о всей той грязи, которая была вылита на него и его семью. Народ почитал и почитает царя-мученика святым.
Патриарх Иов написал замечательную "Повесть о честном житии царя Федора Иоанновича". Патриарх Тихон отозвался на убийство царской семьи проповедью, в которой обличил и назвал истинных убийц.
При обоих патриархах произошли такие судьбоносные для России события как конец великих династий. Во дни патриарха Иова умер царь Федор Иоаннович, последний Рюрикович из дома Калиты. При патриархе Тихоне оборвалась династия Романовых.

При обоих патриархах произошло важнейшее для нравственной жизни всего народа событие - убийство невинного царевича-отрока. 15 мая 1591 года в Угличе был зарезан царевич Димитрий. В ночь на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге был убит царевич Алексий.
Оба патриарха пережили взятие Москвы и хозяйничанье в Кремле бесчинных захватчиков. Патриарх Тихон был избран на престол под грохот артиллерийского обстрела Кремля. При патриархе Иове московская святыня была поругана поляками и Лжедмитрием.

Церковные смуты также отягчили служение и того и другого патриарха. Оба были объявлены низложенными, и вместо них провозглашены новые главы Церкви. В 1606 году католики, насаждавшие унию на Руси, и архиереи, присягнувшие Лжедмитрию, возвели на патриарший престол лжепатриарха Игнатия. (Кстати, этот лжепатриарх после падения своего покровителя-лжецаря бежал из Москвы и окончательно принял унию). Патриарха Иова били и позорили в Успенском соборе, срывали с него святительские одежды, но, несмотря на угрозы, он отказался принести присягу самозванцу. Патриарх снял с себя панагию и положил ее к образу Владимирской Божией Матери со словами: "Владычице Богородице! Здесь возложена на меня панагия святительская, с нею исправлял я слово Сына Твоего и Бога нашего и восемнадцать лет хранил целостность веры. Ныне, ради грехов наших, как вижу, бедствует царство, обман и ересь торжествуют. Спаси и утверди Православие молитвами к Сыну Твоему". Во дни патриарха Тихона Церковь потряс обновленческий раскол. Как и 300 лет назад, многие епископы отпали от Церкви и обрушились с неистовой яростью и клеветой на патриарха. Сохранились статьи и проповеди обновленческих архиереев. Вот что писал епископ Антонин (архиерей еще дореволюционного постановления) в газете "Известия" 17 февраля 1924 года: "Тихон - большое поповское чучело, набитое магизмом, рутиной, колдовством, ремеслом и червонцами. Он печет каждую службу архиерейские чучела поменьше, которые надевают парчовые халаты, золотые горшки, грамофонят, вертятся, машут руками...". Дальше следует хула на таинство евхаристии...

В то время, когда этот обновленец писал для "Известий" свои опусы, Святейший Патриарх Тихон был под арестом, а святые епископы-мученики, оставшиеся верными Православию, подвергались жесточайшим пыткам и гонениям.
Накануне смутных времен Господь не только укреплял Россию патриаршеством, но и даровал ей величайшее заступление Царицы Небесной. Казанская икона Божией Матери была явлена незадолго до избрания Святейшего Патриарха Иова. 2 марта 1917 года, в день отречения императора Николая II и за несколько месяцев до избрания патриархом святителя Тихона, в селе Коломенском чудесным образом была обретена икона Царицы Небесной "Державная". Оба этих образа, как мы знаем, имеют не просто местное, но огромное всецерковное, всероссийское значение.

И святитель Иов, и святитель Тихон, единственные из русских патриархов, налагали анафему на власть предержащих, которые глумились над Церковью, над народом, над Русской землей.
И тот и другой патриарх были в заточении. Святейший Патриарх Иов - в Старицком монастыре, святейший Тихон - в московском Донском монастыре и во внутренней тюрьме на Лубянке.

Такой феномен как самозванство, был явлен при обоих патриархах. Самозванство Лжедмитрия известно. Известны пути, которыми он шел к захвату России, известно, чем он кончил. Известны и те предательства, которыми запятнали себя многие русские военачальники, присягнувшие Лжедмитрию. Трудно себе даже представить сложность тогдашнего положения патриарха Иова, когда почти все братья-архиереи уговаривали его во имя ложно понимаемого ими церковного мира, ради собственной безопасности присягнуть самозванцу. Но патриарх не поддался на это искушение, хотя даже мать убиенного царевича Дмитрия, инокиня Марфа, которую специально привезли в Москву, чтобы она всенародно признала Лжедмитрия истинным царевичем, засвидетельствовала это из страха перед захватчиками. Патриарх Иов был тверд и предпочел лжи гонения и ссылку.

Ситуация с "ворами", самозванными правителями, повторилась и во дни святителя Тихона.
Успех борьбы со злом измеряется не внешней победой, а лишь стоянием в истине до конца. Патриарх Тихон не уповал на внешний успех. Такое упование - мысль не христианская. "Претерпевый до конца, той спасен будет" (Мк. XIII, 13). Следуя этому терпению, заповеданному святыми патриархами, стяжал терпение и русский народ, который и спасается, как мы видим из истории, совершенством терпения и стоянием за истину Православия. Это - удел России, это тот самый крест, который был возложен на нас тысячу лет назад.

Несколько слов хотелось бы сказать о пастырских посланиях Святейшего Патриарха Тихона. Они обладают тем особым свойством, которое присуще пророческому богодухновенному слову: оно живо и действенно не только для современников автора, но и для всей Церкви во все времена. Вот только два небольших отрывка: "Еще продолжается на Руси эта страшная томительная ночь, и не видно в ней радостного рассвета. Изнемогает наша Родина в тяжких муках, и нет врача, исцеляющего ее... Грех растлил нашу землю, расслабил духовную и телесную мощь русских людей. Грех сделал то, что Господь, по слову пророка, отнял у нас посох и трость, всякое подкрепление хлебом, храброго вождя и воина, судью и пророка, и прозорливца, и старца (Ис. III, 1-2)...

Из того же ядовитого источника греха вышел великий соблазн чувственных земных благ, которыми и прельстился наш народ, забыв о едином на потребу". (1918 г.)
"И вся эта разруха и недостатки оттого, что без Бога строится ныне Русское Государство. Разве слышали мы из уст наших правителей святое имя Господне в наших многочисленных советах, парламентах, предпарламентах? Нет, они полагаются только на свои силы, желают сделать имя себе, а не так, как наши благочестивые предки, которые не себе, а имени Господню воздавали славу. Оттого Вышний посмеется планам нашим и разрушит советы наши. Подлинно праведен Ты, Господи, ибо мы непокорны были слову Его (Плач I, 18)". (1918 г)

Еще одно высочайшее служение русского патриарха - печалование о народе. Долг печалования о церковном народе перед государственной властью был возложен на патриарха в XVI веке и подтвержден на Соборе 1917 года особым пунктом среди прочих обязанностей главы Русской Церкви. Долг этот оба святителя исполнили сполна, подвергаясь часто за это служение гонениям и узам. Но все превозмогала отеческая любовь: "К тебе же, обольщенный, несчастный русский народ, сердце мое горит жалостью до смерти" - это слова святителя Тихона.

Судьбы святых патриархов перекрещиваются, как и судьбы их времен, как и судьбы нашего времени и современной нам Церкви, которая по вдохновению Духа Божия призвала именно этих святых к служению в наши дни. В чине хиротонии есть слова "Божественная благодать всегда немощная врачующи и оскудевающая восполняющи..." Когда Церковь земная оскудевает, тогда немощи наши переходят ту грань, после которой люди уже не могут удержать Церковь в мире, Господь посылает тех святых, которые в силах помочь своим служением, своими молитвами. Сейчас, судя по всему, именно такое время.

Если Промыслом Божиим и нам за десятилетия наших грехов, ошибок и беззаконий будут попущены те испытания, которые были во дни земной жизни святителей Иова и Тихона, то мы знаем, что Промыслом же Божием, для нашего спасения нам указаны и небесные защитники на смутные времена - святители Иов и Тихон, к которым первая наша молитва сегодня, о нынешнем Святейшем Патриархе, чтобы Господь даровал его - Церкви Своей "право правящим слово Христовой истины", укрепил в молитве и печаловании за народ Божий и даровал ему силы на кресте своего служения повторить вслед за святым патриархом Тихоном; "Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах Российских, и предстоит умирание за них во вся дни".
Архимандрит Тихон (Шевкунов)

СОН: ПРО ВИДЕНИЕ МНОЮ ПАТРИАРХА ТИХОНА

Вообще снам не нужно верить.
И святые отцы говорят даже об особой «добродетели неверования снам» (Блаж. Диадорх, в «Добротолюбии»). Но иногда они бывают очевидно правильными.
Очень кратко расскажу про видение мною патриарха Тихона.
Это было в год раздора митрополита Антония и митро­полита Евлогия. Я уехал из Парижа в Канны; там служил ежедневно. И однажды вижу сон.
Будто я в каком-то огромном городе. Кажется, в Моск­ве… Но на самой окраине. Уже нет улиц, а просто разбро­санные кое-где домики… Место неровное… Глиняные ямы. А далее бурьян и бесконечное поле. Я оказываюсь в одном таком домике, скорее, в крестьянской избе. Одет в рясу, без панагии архиерейской, хотя и знают, что я — архиерей. В избе человек 10—15. Все исключительно из простонародья. Ни богатых, ни знатных, ни ученых. Молчат. Двигаются ле­ниво, точно осенние мухи на окне, перед замерзанием на зиму… Я не говорю — и не могу говорить: им не под силу слушать ни обличения, ни назидания, ни вообще ничего бо­жественного. Душа их так изранена — и грехами, и бедстви­ями, и неспособностью подняться из падения, — что они точ­но люди с обожженной кожей, к которой нельзя прикос­нуться даже и слегка… И я, чувствуя это, молчу… Довольно того, что я среди них, что они не только меня «переносят», но даже «запросто» чувствуют себя со мною (однако не фа­мильярно, ничего вольного), не стесняются, «своим» считают.
«Только ты молчи, — безмолвно говорят мне их сердца, — довольно, что мы вместе… Не трогай нас: сил нет».
Мне и грустно за себя, что ничего не могу сделать, а еще больше их жалко: несчастные они.
Вдруг кто-то говорит:
— Патриарх идет.
А точно они и ранее ждали его. Мы все выходим наружу. Я среди группы.
Глядим — почти над землей двигается Святейший Тихон. В мантии архиерейской, в черном монашеском клобуке (не в белом патриаршем куколе). Сзади него в стихаре послуш­ник поддерживает конец мантии. Больше никакой свиты…
И не нужно: души больные, пышность излишняя неперено­сима им.
Смотрим мы на приближающегося святителя и видим, как на его лице светится необычайно нежная улыбка любви, сочувствия, жалости, утешения.? Ну, такая сладкая улыбка, что я почти в горле ощутил вкус сладкого…
И всю эту сладость любви и ласки он шлет этому народу!. Меня же точно не замечает… И все приближается.
И вдруг я ощущаю, как в сердцах окружающих меня кре­стьян начинает что-то изменяться: они точно начинают «от­ходить», оттаивать. Как мухи при первых лучах весеннего солнца… Я даже внутри своего тела начинаю ощущать, буд­то у них и у меня «под ложечкою» что-то начинает «развязы­ваться», расслабевать… «Отпускает»… После я узнал, что в этом месте у нас находится нервный узел, так называемое «солнечное сплетение» (куда и «подкатывает» при горе)…
И в глазах их начинаю читать мысли:
«Гляди-ка, Святейший-то улыбается… Значит, еще дышать-то можно, стало быть!»
И легче, легче становится им, бедным, загнанным.
А Святейший все приближается и все сильнее им улыба­ется. Лицо его обрамлено рыжею бородою.
И когда он подошел уже совсем близко, я увидел, как лица моих соседей тоже улыбались, но еще очень, очень не­много.
«Вот только теперь, — пронзила меня мысль, — им что-ни­будь можно сказать, теперь они стали способны слушать: душа оттаяла. А там, в избе, и думать нельзя было о поучениях».
И понял я, что сначала надо пригреть грешную душу — и уже после выправлять. И Святейший мог это: он очень лю­бил этих грешных, но несчастных детей своих. И любовью отогрел их.
И понял я, что раньше и невозможно было говорить с ними (мне), а потому и не нужно было. Потому мы и молча­ли в избе. И подивился я великой силе, какую имеет любовь!
Святейший приблизился. Кажется, мы — во всяком слу­чае я — поклонились ему в ноги. Вставши, я поцеловал у него руку. Она мне показалась мягкою, пухлою.
Я впервые представился ему, как епископ. Но странное дело: он не придавал этому никакого значения, будто не за­мечал меня. Это показалось мне даже прискорбным. А вся любовь его направлена была к этому скорбящему, подав­ленному простонародью.
Наконец, не выдержав, я решаюсь обратиться к нему с безмолвным вопросом (без слов, а сердцем, но его сердце чует, о чем я думаю):
— Владыко! Ну что же нам делать там (за границею) ? — то есть по вопросу о разделении Церкви между митрополитом Антонием и митрополитом Евлогием. — Куда же мне идти?
Он сразу понял вопрос, но, по-видимому, ничуть не заин­тересован был им, даже, скорее, прискорбно ему стало. Улыб­ка, сиявшая доселе, исчезла.
Я ждал ответа… Какого? Можно было сказать ему: иди к м. Антонию, или, наоборот, к м. Евлогию, или что-либо в этом стиле, вообще по поводу разделения… Но ответ был совершенно неожиданным, какого никак не придумать:
— ПОСЛУЖИ НАРОДУ…
Вот какие поразительные и неожиданные слова сказал мне Святейший: ни о митрополитах, ни о разделении, ни об юрисдикциях, а о службе народу… И именно народу, то есть простонародью… Недаром в избе были одни лишь мужики (и мой отец, бывший крепостной крестьянин)…
И не сказал «послужите», а в единственном числе: «послу­жи». Это относилось ко мне лично. И тогда вдруг мне стало ясно такое толкование слов патриарха:
«И чего, вы, архиереи, ссоритесь между собою? Разве дело в вас? Ведь вопрос — в спасении народа, и именно простого народа. Спасется он, все будет хорошо, — не спасется, все погибло. Что могут генералы без солдат?»
И вдруг весь спор из-за власти поблек…
Теперь от меня требовался ответ…
И — к стыду моему! — я почувствовал и трудность, и скучность серой работы среди того простонародья, с ко­торым я молчал в избе. Какое-то искушение овладело мною, и я, точно подневольный раб, решил сделать по­пытку отклонить крест…
— Владыко! — «говорю» я сердцем. — А мне предлагают архиерейское место!
И что-то представилось мне в виде огромного храма: я — в мантии… Поют… Но храм пустой… Иду к алтарю…
Но Святейший вдруг сделался грустным: и в его взоре я прочитал:
— Неразумные вы, неразумные! Ну что пользы в архиерействе, если некому служить? Ведь не народ для архиере­ев, а архиереи — служители Божий для народа…
И мне стало очень стыдно… И я уже готов был бы взять свои слова обратно, но — увы! — поздно: они были сказаны. Тогда патриарх добавил:
— Ну уж иди к Антонию…
«Ну уж» — то есть из двух худших путей (по сравнению со служением народу) выбирай сравнительно лучший
А потом что-то упомянуто было о монастыре, далее — что-то забыто… в тумане… Конец — не виден…
Патриарх исчез.
Я оказался в доме (может быть, в той же избе, не знаю).
Гляжу: лежат св. мощи Иоасафа Белгородского, покры­тые пеленою… Я подхожу к ним приложиться. А за мною идет архиепископ Владимир (в Ницце). Знакомый мне свя­щенник о. А. (в Х-ве) открывает пелену. Гляжу: святитель лежит, как живой. Я приложился и говорю архиепископу Владимиру:
— Смотрите, смотрите, святитель — живой.
И отошел к изголовью. А св. Иоасаф протянул руку на­зад и ласково похлопал меня по правой щеке.
Видение кончилось.
Я проснулся.
Таков был сон. Прошло после того несколько месяцев. Я читал одному знакомому этот сон (записка-то потерялась). И вдруг мне пришел вопрос:
— А по какой связи здесь оказался святой Иоасаф?
Я посмотрел заметку времени, когда видел сон, и оказа­лось, это было или под день св. Иоасафа или в день его па­мяти (4 сентября ст. ст.). Поразительное совпадение.
Это еще больше укрепило меня в мысли, что сон не слу­чайный. Я послал его к старцам на Афон; оттуда мне отве­тили:
«Сон знаменательный!» — но подробностей не объяснили…
Я же понял его в том смысле, что мне нужно ехать в Россию — «служить народу».
И собрался… И уже почти дали мне разрешение… И вдруг митрополит Евлогий (с ведома коего я тайно хлопо­тал) прислал умоляющее письмо: отказаться «во имя Гос­пода Иисуса Христа» от поездки, чтобы «не было соблаз­на» эмиграции, и обещал меня здесь устраивать как-то (ар­хиерейское место?).
Я остановился не перед «эмиграцией'', а перед именем Божиим… И по телефону ответил, что должен послушать­ся… Он поблагодарил меня…
А я вышел в сад подворья Сергиевского и… разрыдался горько: отказался «служить народу»[1].
И доселе всегда скорблю, когда вспоминаю о том. Нужно бы дня три молиться, и ответ, вероятно, был бы иной…
[1] Описанные события имели место в 1926 году.
Митрополит Вениамин (Федченков) Православие и современность